Кляузов Руслан, город Бийск, Алтайский край.


Ученик Краевого государственного общеобразовательного учреждения «Бийского лицей-интерната Алтайского края»

город Бийск, Алтайский край

Поколение героев.

Матросовцы.

Памяти

Александру Матвеевичу Матросову

Герою Советского Союза,

стрелку-автоматчику 254 гвардейского полка

56 гвардейской стрелковой дивизии,

посвящается.

Использованы материалы из книги

И.Т. Легостаева – «Бросок в бессмертие»

 

Солнце только-только показалось из-за горизонта, когда капитан Афанасьев начал будить нас. Я медленно открыл глаза. Было темно и по-зимнему сумрачно. Густые облака затянули бескрайнее небо. В воздухе клубился серый, казавшийся осязаемым дым; с деревьев изредка падали пушистые клочки снега. Я поднялся с земли. Ноги все еще болели после изнурительных походов,  хотелось немного полежать, подремать, но чувство долга оказалось сильней. Враг ждать  не собирался…

Не без труда я попытался надеть на себя свою холодную шинель, обернулся назад и увидел, что одеяло полностью покрыто белесым инеем. Мимо туда-сюда перебежками метались солдаты. Кто-то сидел и чистил стволы автоматов, кто-то уже был давно готов и, не смея пошевелиться, стоял на месте, как вкопанный. Отовсюду доносился недовольный гул, который то затихал, то снова набирая обороты, разгорался с новой силой. Батальон суетился, но все же через минуту был готов отправиться в путь. Издалека доносился голос капитана, но до моего ряда ничего так и не дошло. Мы двинулись. Закинув на плечо автомат, я потихоньку начал продвигаться вперед, поближе к Афанасьеву.

Бой предстоял, прямо скажем,  непростой. До Черной рощи нам нужно было успеть еще затемно и по возможности скрытно укрепиться там, чтобы потом при поддержке минометов и артиллерии дать гитлеровцам достойный отпор. Далее, захватив деревню Чернушки,  батальон по плану должен был перерезать железную дорогу Насва – Локня. Но проще сказать, чем сделать, верно? Для начала нужно было еще добраться до деревни, а там, как масть пойдет…

Через полчаса мы подошли к Чернушкам. Запорошенные снегом и обындевевшие колонны, вытягиваясь из леса на поляны, а потом снова пропадая в перелесках, походили на серые, туманные призраки. Погода для февраля стояла довольно сносная. Падал мелкий пушистый снег. Ноги утопали в  белом покрывале. Солнце  почти полным диском показалось на небе. Дул легкий морозный ветерок, который не обжигал, а только бодрил уставших солдат. Все как на картинке.

Мне нужен был командир. Опередив нескольких молчаливых солдат, обогнув миномет, который тащили двое молодых, я пристроился правее Афанасьева и заместителя командира батальона Василия Николаевича Климовского. Бойцы были явно подавлены долгими переходами, но все же не подавали  вида усталости. Кто шел, насвистывая себе под нос какую-то знакомую мелодию, кто-то почти засыпал на ходу, но все равно шел нога в ногу с остальными.

– Товарищ капитан, – немного отдышавшись, произнёс я. – Вы уже много раз бывали под огнем и нынче вместе с нами снова идете в бой. Страшно вам, товарищ капитан? Вы смерти боитесь?

– Да как сказать, товарищ Матросов, – чуть помедлив, начал он. – Вы-то сами как думаете?

– Ну, думаю, мне, как и вам, страшновато. Вот, –  он потряс пальцем перед лицом, – кому же охота умирать? Жизнь-то человеку один раз дана.

Он снял рукавицу, старательно потер румяные от мороза щеки и продолжил прерванный разговор.

– Если, кто-то вам скажет, что не боится смерти, не верьте ему, – обратился заместитель батальона к колонне, шедшей позади меня. – Такое может сказать только человек, не слышавший ни разу, как свистят вражеские пули. А побывавший хоть раз в боях и видевший хотя бы раз смерть солдат скажет, что очень хочет дожить до Победы, а смерть презирает, –  Климовский ускорил шаг и скрылся за спинами солдат, шедших в первых рядах.

Я перевесил автомат на другое плечо и вдохнул холодный воздух полной грудью. Нос защекотало, а во мне будто новые силы проснулись. Я ощущал полную свободу, независимость, какое-то обновление. Теперь и небо стало светлей, и солдаты, как мне казалось, шли более уверенно и бодро. Но тут началось то, к чему нас готовили столько лет. Мы догадывались, что сейчас нас ждет, но не желали соглашаться. Приняли, как неизбежность…

Вдали что-то звякнуло. Словно в ответ, брякнуло еще что-то. Еще. Афанасьев остановил отряд. Недоуменные бойцы, не понимая, что происходит, вставали на цыпочки, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть нечто невидимое. Я не был исключением. Вдруг, брызнув красным пламенем, впереди взорвалось с десяток мин. Землю всколыхнуло, повело. В воздух поднялись комья твердой черной земли.

– Бьет, гад! – послышался голос Климовского, который неожиданно оказался  вновь рядом со мной. – Погибель свою чует!

Бойцы ускорили шаг. Батальон вливался в густые заросли Черной рощи. Все толкались, стремясь вырваться в первые ряды. По сторонам, противно взвизгивая, разрывались немецкие мины. Над верхушками деревьев, могучих сосен и тонких голых берез вспыхивали немецкие ракеты, заставляя приготовившихся к атаке бойцов еще глубже зарываться в мягкий снег. Раздвигая заросли кустарника, я рывками пробивал себе путь вперед. Наконец, сквозь щели между деревьев я стал замечать ярко-красные свечи и клубы черного дыма. Это гитлеровцы сжигали дома колхозников.

Вот я уже на краю деревни. Командир Афанасьев нервно ухмылялся.. Он был уверен в нашей победе и  смотрел в бинокль на врага, приговаривая:

– Ничего. Сейчас мы этих… быстро положим.

Он глянул на меня, потом достал из-за спины автомат, вставил диск, снял оружие с предохранителя. Глаза его сверкали, темные густые брови гнались за порывом ветра, нос покраснел. Афанасьев снял шапку, перекрестился. Нервничает командир. Бывает.

– Начинаем, товарищ командир?

– Давай, Саня, – засмеялся он и встал с колен.

Выждав паузу, как положено, начал подбадривать наших парней, новичков и бывалых солдат.

– Ну что ж, братцы!.. Нам выпала поистине величайшая честь. Нам доверили важную стратегическую задачу, вы будете сражаться за свой дом, за свою семью, за Родину, – он замолк, потупив голову.

Затем, указав пальцем в сторону Чернушек, сказал последнюю фразу.

– Не подведите, братцы.

Повсюду раздавалось громкое «ура». На лицах обессилевших бойцов читались решимость и готовность к бою. Я прислушался к себе. А я готов? Готов ли я отдать жизнь Отчизне? Спасти тысячи семей, женщин и детей? Готов ли отразить атаку агрессора? Готов ли выполнить свое обещание идти в смертный бой с врагом, не жалея жизни, отвоевывая вон те молодые елочки, вон ту берёзовую рощу, Черную речку, что течет под толстым слоем льда?

Да, готов. Иначе, не стоило и рождаться.

— Вперед!

Все ждали команды к наступлению, но всё равно бой начался неожиданно.

Слева и справа от меня заиграли «Катюши», вслед за ними эхом разнеслись выстрелы минометов. Неистово крича,  солдаты, словно безумцы,  кубарем покатились вниз со склона к деревне, направив дула винтовок на врага. С шипением и свистом серое небо прорезали огненные стрелы ракет. Все смешалось воедино — хаос звуков, огня, света, мыслей. Мелькающие перед глазами расплывчатые фигуры было невозможно разобрать. Бурная смесь ярких и темных цветов отвлекала, уводила взгляд от главного врага, увлекала в свой несуществующий мир.

И будто пытаясь заглушить звуки страшного  боя, где-то за холмами и перелесками, разом лихорадочно ударили немецкие пулеметы, надежно спрятанные в блиндажах и дзотах. Горячий шквал огня понесся навстречу наступающим подразделениям. Насквозь пробитые пулемётными очередями тела  валились в снежную кашу. Раненые солдаты делали несколько шагов и падали, утыкаясь лицом в землю. Некоторые из последних сил ползком пытались  подобраться  к врагу.

Все кругом стонало, взвизгивало, дрожало, шипело и было объято огнем. Сейчас мне казалось, что все пушки нацелены только на меня, и каждый немец готов  всадить мне пулю в лоб. Я, как и многие мои друзья, по приказу командира зарылся в снег и потихоньку, почему-то стараясь не дышать,  ползком стал приближаться к крайнему дому деревни. Нужно что-то делать. Надо что-то придумать. Не хотел видеть, как падают, сраженные свинцом, и больше не встают с земли мои боевые товарищи.

Добравшись до полуразрушенного барака, я прижался спиной к кирпичному фундаменту и вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной руки. Перекрестившись, я мертвой хваткой вцепился в ППШ и начал продвигаться вглубь деревни, изредка отстреливаясь очередями. Безуспешно пытаясь найти Афанасьева, я заглядывал в испуганные лица солдат. Снег сменяла зябкая липкая  земля. Мимо свистели хищные пули, падали обмякшие тела. Вдруг я услышал голос командира. Резко изменив направление, за углом деревянной избы я увидел Афанасьева. По домам хлестали огненные струи пуль, не давая нашим бойцам продвигаться дальше. Санинструкторы еле успевали перевязывать и уносить раненых с поля боя. Хрупкие девушки, выбегая из переулка, каждый раз рисковали своей жизнью, чтобы попытаться спасти чужую.

Афанасьев приказал нескольким штурмовым группам скрытно с флангов подобраться к дзотам и уничтожить пулеметы врага. Не больше четырех-пяти солдат, прикрывая головы руками, поспешили скрыться за покосившимся амбаром. Через минуту раздались взрывы.

– За мной, комсомольцы!

Солдаты ринулись вперед. Поскальзываясь, падая на землю, я бежал прямо за командиром. Толкая друг друга, бойцы появлялись на узкой улочке деревни. Навстречу, выбираясь из траншей и укреплений, что-то неистово выкрикивая и бешено строча из автоматов, на нас пошли фашисты. Рыча, как дикие животные, гитлеровцы выпускали из пулеметов шипучие волны свинца. Мы, оскалившись, отвечали тем же.

Откуда-то сбоку мне на спину прыгнул и повис фашист. Я упал на землю прямо под окнами какого-то дома. В ушах громко засвистело, спину обдало резкой болью. Гитлеровец пытался схватить меня за шею. Я сопротивлялся, как мог, но силы покидали меня. Холодные, потные руки вцепились в горло. Тут подбежал кто-то из наших, здоровый, как бык, высокий, крепкий.  Он одной рукой опрокинул немца и прицельным выстрелом  всадил ему пулю в грудь.

– Пойдем, брат, – обратился ко мне черноволосый верзила. – Тебе же еще за Родину-мать воевать…

Сколько времени прошло, я не знал… Все понимали – бой всего лишь набирает силу и надо готовиться нанести последний решающий удар. Победителем должен быть один. Не теряя времени, не мешкая, нужно было выполнять все приказы. И  бойцы снова и снова поднимались с багровой земли и, не боясь смерти, шли на штурм вражеских укреплений. Кругом гудело безумное «ура!» Над Чернушками стоял плотный туман. Густые облака черного дыма медленно проплывали над полем боя, подгоняемые ветром. Догорали крайние деревенские дома.

Вдруг наша колонна резко затормозила и солдаты начали разбегаться по сторонам. Я ничего не слышал. Ни того, как взрываются соседние постройки, ни криков солдат, ни ревущего пулемета фашистов. Меня повалили на землю. Очередь свинца безжалостно полоснула моего спасителя и начала пробиваться дальше к новым жертвам. Пулемет бил длинными очередями из тщательно замаскированного и не обнаруженного дзота. Крупнокалиберный пулемет, изрыгая свинцовый ливень, рвал на части цепи наших бойцов, прижимая их к белым сугробам.

Вокруг, злобствуя, кружила смерть. Пробитые пулями десятки тел недвижно лежали на земле. Безжизненные лица были покрыты слоем грязи и крови. Кто-то в надежде спастись выбежал на улицу из горящего дома, но его тут же пробило свинцом, и обугленное тело рухнуло в сугроб. Последние выжившие селяне пытались ускользнуть от смерти, выбраться из этого кромешного ада, но все их попытки были тщетны. Мужики отвлекали внимание автоматчиков и пулеметчиков – бежали на фашистов. Вооружившись деревянными ножками от столов, вилами, лопатами и даже табуретками, они рвались растерзать врагов, презрев страх и смерть. В это время матери с годовалыми крохами уходили  задними дворами. Теперь, когда мы уже так близко подошли к врагу, отступать было поздно. Вызывать огонь минометов было опасно – могли ударить по своим. Противотанковых ружей в цепи автоматчиков не было. Наши пулеметы умолкли. Оставалось только одно – как-то незаметно добраться до вражеского дзота и взорвать его гранатами. Иного выхода не было. Чтобы спасти людей, залегших в снегу под вражеским обстрелом, нужно было спешно предпринимать меры. Это прекрасно понимали и капитан Афанасьев, и лежавший недалеко от него двадцатилетний командир взвода автоматчиков лейтенант Королев.

И все же что-либо приказывать никто не осмеливался.

Мы ждали…

– Королев! – неожиданно встрепенулся Афанасьев. – Пошлите нескольких солдат! Пусть проберутся по кустарнику к дзоту и забросают его гранатами, – он указал рукой на густо растущий бурьян, тянущийся от нас до самой амбразуры. – Чего смотришь?! Выполнять!

Ошеломленный Королев что-то сказал своим бойцам, и они поползли к дзоту. Едва им стоило скрыться в зарослях кустарника, как раздался взрыв. Афанасьев приказал пустить еще двоих… Один был убит сразу, второй, почти добравшись до дзота, был сражён вражеским пулеметчиком.

Такого поворота событий  не ожидал никто. Нужно было что-то делать. Если не уничтожить пулемет, пиши – пропало… И зря погибали солдаты, и те мужики, что шли на врага с голыми руками, и женщины с маленькими детьми. Я оглянулся. Позади ничего не было. Выжженная пустошь, горы мертвых людей. Разве ради этого мы шли в этот бой?..

Нет.

Я решительно направился к Афанасьеву и, подобравшись к нему совсем вплотную, заглянул командиру прямо в глаза.

– Разрешите мне.

Афанасьев какие-то секунды молчал, осмысливая безумную просьбу. Он приподнялся из окопа, крепко сжал мне руку и тихо, словно боясь, что его может услышать враг, проговорил:

– Давай, Матросов.

Я отлично понимал, что иду на верную гибель. Понимал это и командир. Но что он мог еще сделать для того, чтобы выполнить долг? Чтобы сохранить сотни жизней доверенных ему солдат – чьих-то сыновей, мужей и братьев.

И все-таки  он понимал – это  шанс на спасение.

Я выбрал другой путь, гораздо правее, там, где находился густой, заснеженный чуть ли не до самых верхушек, кустарник. По-пластунски я приближался все ближе и ближе к дзоту. Изредка я останавливался передохнуть и оглядывался назад на покинутую колонну. Иногда казалось, что я почти добрался до дзота, но оказывалось, что прополз я всего ничего. Снова и снова подтягиваясь, цепляясь окровавленными ледяными пальцами за колючий кустарник, я пытался сократить расстояние до цели. Я пыхтел, как паровоз, выбиваясь из сил, все чаще останавливаясь для  передышки.

Вдруг раздался противный свист. Это вражеские пули пронеслись прямо перед моим лицом. Меня заметили. Стараясь слиться с местностью, претворяясь мертвым, я ненадолго залегал в снег, а когда пулемет умолкал, пытался как можно быстрее проползти хотя бы еще немного.

Еще чуть-чуть…

Сорок. Тридцать пять. Тридцать метров…

Когда до врага осталось совсем немного, я выскочил из зарослей кустарника, выпуская из ствола ППШ град пуль. Прихрамывая, я устремился к покосившемуся тополю и рухнул у его торчавших из-под снега корней. Руки горели пламенем. Пулемет уже не доставал до меня и я, расстегнув сумку, принялся почти на ощупь доставать гранаты. Я мысленно приготовился к атаке. Сейчас исход этого сражения зависел только от меня. Не дай Бог, чтобы какая-нибудь шальная пуля остановила меня. Я постараюсь…

У дзота притаились два фашиста. Решив, что патронов хватит, я ринулся на врага. Кинув по очереди гранаты, я очередью начал стрелять в фашистов. Первого отбросило в сторону, второй,  успев нажать на спусковой крючок, через мгновенье тоже упал в землянку. Одна граната не долетела и взорвалась рядом, но зато вторая угодила точно в дзот. Через узкую щель волной ударил огонь.

Меня отбросило в сторону. В ушах жутко свистело. Одежду опалило, но я, кажется, ничего не замечал. Вскочив на ноги с такой прытью, что сам удивился своей ловкости, я скакал рядом с подорванным пулеметом, махая руками нашим, чтобы те выдвигались.

Радость переполняла меня.

Я понял, что такое Война; понял, про что говорил Климовский. Все… Все понял! Мы дрались не зря, мы отвоевали Чернушки, хотя потеряли сотни солдат. Мы все равно победили!

И вдруг в этот разноцветный, переполненный эмоциями момент произошло то, чего я мог ожидать меньше всего – вновь застучал пулемет. Пригнувшись, пытаясь ускользнуть от пуль, я прыгнул в гору мешков с песком, левее пулемета. Тот стучал. И в такт ему, билось мое сердце. Неожиданная контратака заставила наших снова зарыться в снег. Что делать? Что делать?..

Перед глазами мелькали какие-то картины из прошлой жизни. Жизни столь короткой, что было страшно задуматься о смерти. Детство, юность, родная Ивановка, друзья… Все казалось бессмысленным. Жизнь, война, смерть… Нет, я  просто не мог допустить, чтобы эта цепочка оборвалась.

***

Матросов сидел рядом с дзотом и ломал голову над тем, как ему остановить бесконечный поток свинца, хлынувший из вражеского пулемета. На мгновенье показалось, что он знает, что делать. Матросов привстал, вместе с ним встали все бойцы взвода. «Резким движением руки он сорвал с головы и отбросил в снег сползшие на глаза шапку и каску, задыхаясь, рванул на груди маскхалат, приподнял над землей ставшее невесомым тело, сделал два огромных прыжка к амбразуре дзота, и, не выпуская из руки автомата, бросился грудью на огненное жало пулемета. И сразу же над круглой поляной стало тихо-тихо…»

 

                                                                                            Май, 2011года